«Даурия» вместо «Забайкальского края»: сенатор предложил вернуться к идее, от которой отказались 18 лет назад из страха перед Китаем

Сенатор от Забайкальского края Баир Жамсуев — один из непосредственных участников объединения Агинского Бурятского автономного округа с Читинской областью в 2008 году — сделал заявление, которое звучит как редкое для чиновника подобного уровня публичное признание в прошлой политической робости. Выступая 8 августа на круглом столе о бренде региона, сенатор не просто предложил вернуться к обсуждению исторического названия «Даурия» — он прямо объяснил, что от этого варианта в своё время отказались из страха перед реакцией Китая, а сейчас, по его мнению, самое время пересмотреть этот страх.

Что предлагает сенатор

По словам Жамсуева, название «Даурия» прочно ассоциируется с регионом в массовом сознании — во многом благодаря историческому роману Константина Седых и одноимённой киноэкранизации. Сенатор привёл характерный пример восприятия этого слова: по его наблюдениям, в Москве само название «Даурия» сразу вызывает у собеседников устойчивую географическую ассоциацию — «где-то там, за Байкалом». В качестве примера удачного регионального наименования он привёл название «Югра» для Ханты-Мансийского автономного округа, которое пишется через тире как дополнение к основному названию субъекта.

При этом сенатор специально подчеркнул: он не призывает полностью отказаться от действующего названия «Забайкальский край» — напротив, этим наименованием, по его мнению, региону стоит гордиться, поскольку оно точно отражает географическую специфику территории, расположенной именно за Байкалом. Судя по формулировкам и приведённому примеру Югры, речь, вероятно, идёт о дополнении официального названия, а не о его полной замене — по аналогии с моделью «Ханты-Мансийский автономный округ — Югра».

Признание, которое звучит почти как политическое покаяние

Самая резкая и содержательная часть выступления сенатора — предельно откровенное объяснение того, почему вариант с «Даурией» в 2008 году в итоге не прошёл. Причина оказалась связана не с благозвучностью или узнаваемостью названия, а с прямыми геополитическими опасениями — причём Жамсуев формулирует их без обычной для чиновников дипломатичной обтекаемости.

По его словам, «Даурия» — это название, происходящее от этнонима дауров, монголоязычного народа, который сегодня сохранился, по его собственной формулировке, «только в Китае». Именно этот факт, признаёт сенатор, стал ключевым препятствием: в логике «советского мышления» тех лет, когда Китай ещё считался стратегическим партнёром, региональные и федеральные власти опасались, что присвоение территории названия, связанного с народом, ныне живущим в Китае, даст китайской стороне прямой повод для претензий.

Сенатор без обиняков объяснил суть этого страха: на китайских картах эти земли по-прежнему могут обозначаться как историческая часть Цинской империи, и если Россия сама назовёт регион «землёй дауров», это будет означать, по его собственным словам, что «мы сами признаём, что эта земля дауров, а значит, можно на неё претендовать». Иными словами, речь шла не об абстрактной осторожности, а о вполне конкретном опасении вручить соседней державе символический аргумент для территориальных притязаний.

Историческая подоплёка названия

Опасения 2008 года были небеспочвенны с исторической точки зрения. Название «Даурия», или «Даурская земля», действительно на протяжении столетий использовалось как русское обозначение Забайкалья и части Приамурья — с эпохи так называемых «походов в дауры» XVII века, когда русские землепроходцы осваивали эти территории, ранее населённые монголоязычным народом дауров. Историческая топонимика знает несколько региональных вариаций этого названия — Байкальскую Даурию, охватывающую южное Забайкалье до Яблонового хребта, и Нерчинскую Даурию — территории восточнее этого хребта, юридически закреплённые за Россией по итогам Нерчинского договора 1689 года с Китаем.

То есть само слово действительно несёт в себе двойной исторический пласт: с одной стороны, это давно устоявшееся русское географическое название региона, знакомое по классической литературе и кинематографу, а с другой — прямая этимологическая связь с конкретным народом, чья история и территориальная принадлежность в разные исторические эпохи трактовалась по-разному Россией и Китаем.

«В 2008-м мы боялись» — почему сейчас, по мнению сенатора, страх устарел

Ключевой аргумент Жамсуева в пользу возвращения к этой идее сформулирован предельно прямо: «В 2008 году мы боялись, а сейчас мы видим, что ситуация в мире изменилась геополитически. Почему бы не прийти к этому?» Это заявление примечательно уже тем, что действующий российский сенатор фактически публично признаёт: восемнадцать лет назад региональная и федеральная власть сознательно избегала символического жеста из опасения испортить отношения с Китаем — а сегодня, на фоне резко возросшей политической и экономической близости двух стран, подобная опаска, по его мнению, больше не требуется.

Формулировка сама по себе звучит двусмысленно и способна вызвать вопросы: получается, что решение о названии целого субъекта Федерации принималось не из соображений исторической справедливости или лингвистического удобства, а исходя из расчёта, как на это отреагирует соседнее государство, — и точно так же, по логике сенатора, сейчас решение может быть пересмотрено именно потому, что геополитический расчёт изменился, а вовсе не потому, что появились новые исторические или культурные аргументы в пользу «Даурии».

Прецедент Югры: как это уже делали

Приведённый сенатором пример Ханты-Мансийского автономного округа — реальный и юридически состоявшийся прецедент подобного шага. Название «Югра» связано с самоназванием коренных народов округа — хантов и манси, и исторически этим словом ещё в Средние века обозначали народы и земли за Северным Уралом. Официально слово «Югра» было добавлено к названию округа 25 июля 2003 года — при этом, что принципиально важно для инициативы Жамсуева, речь шла именно о дополнении существующего названия через тире, а не о полной замене «Ханты-Мансийского автономного округа» на исторический топоним.

Сегодня округ официально называется «Ханты-Мансийский автономный округ — Югра» и с этим двойным названием прочно ассоциируется как один из наиболее экономически успешных регионов страны.

Именно эта модель, судя по всему, и служит для сенатора ориентиром: не отказ от привычного и юридически закреплённого «Забайкальского края», а его возможное дополнение историческим и хорошо узнаваемым названием «Даурия» — по аналогии с тем, как это было сделано для Югры два десятилетия назад.

Сам сенатор признаёт: это «головная боль»

Жамсуев не питает иллюзий относительно лёгкости реализации собственной инициативы. Он прямо признал: официальное изменение или дополнение названия субъекта Федерации — это не административная формальность, а процесс, требующий внесения поправок в федеральный конституционный закон и даже в саму Конституцию России, где регион зафиксирован именно как Забайкальский край.

Формулировка сенатора здесь предельно неформальна для человека его статуса: «Как человек, который работает в законодательном органе власти, могу сказать, что это такая головная боль и такой длинный процесс. Надо проходить согласование, чтобы внести изменения в федеральный конституционный закон».

Что дальше, и стоит ли вообще этим заниматься сейчас

Пока инициатива находится на самой начальной, дискуссионной стадии: сенатор предложил вынести вопрос о возможном возвращении названия «Даурия» на обсуждение в Общественную палату — то есть речь идёт не о внесении конкретного законопроекта, а о запуске более широкой общественной дискуссии.

Тем не менее сам факт того, что подобную идею публично озвучивает не рядовой краевед или общественный активист, а действующий сенатор, непосредственно причастный к образованию нынешнего Забайкальского края, придаёт инициативе куда больший вес, чем обычной ностальгической дискуссии о красивом историческом названии.

При этом инициатива неизбежно вызывает и более прагматичный вопрос: насколько своевременно вкладывать политический ресурс и запускать заведомо долгий и трудоёмкий, по собственному признанию сенатора, процесс изменения федерального конституционного законодательства и Конституции ради символического переименования — в тот момент, когда регион, как показывают предыдущие материалы о состоянии его экономики, инфраструктуры и бюджета, сталкивается с куда более насущными и конкретными проблемами.

Вопрос теперь в том, найдёт ли эта идея реальную поддержку у жителей региона и федеральных властей — или, как и в 2008 году, снова останется красивой, но нереализованной возможностью, на этот раз отложенной уже не из страха перед Китаем, а просто из-за отсутствия практической срочности.